Вокруг света 1991-04, страница 45

Вокруг света 1991-04, страница 45

Полонит душу, х .травляет он старую, невысказанную кручину...

Кончил. И, наклоняясь в сторону служивого, лаская его своими прекрасными, молодыми глазами, сказал:

— Лукаша! Не горюй, милый мой! Ничего... не вешай головку!., и — и, соколик ты мой ясный!..

— Лука Семеныч! Не робей, мой болезный! — пьяным, умиленным голосом закричал Максим Рогачев.

Крестный Иван Маркович, привыкший смотреть на вещи практическими глазами, сказал в утешение:

— Может — Бог даст — в нестроевые перечислят... Все без коня-то полегче.:.

— Какому-нибудь пану будешь урыльник выносить,— с усмешкой прибавил дядя Лукьян. „

— Пану-то еще ни то ни се,— сказал дед Ефим,— а вот ежели пани, вот уж обидно!.. Нет, уж держись строя... как деды, отцы...

— Лукаша! — кричал Осотов.— Я тебе скажу, а ты слухай! Во вторую сотню попадешь,— вахмистр там служит Овечкин... Из сверхсрочных... Ты ему гостинец повези, а то... знаешь... До полусмерти убивает казаков...

— Из сверхсрочных это уже самые кровопивцы,— вздохнул Митрий Васильич:— Который человечества не понимает, тот на сверхсрочную остается... Шкура, как говорится...

— Говорю: повези гостинец... По-слухай меня...

И в отрывочных, случайных, казавшихся бессвязными, речах развертывались серые, тяжелые будни, которые ждали служивого там, впереди, обозначалась та скрытая, незаметная драма казарменной жизни, где сурово дрессируется оторванная от плуга молодежь, с трудом воспринимающая тонкие и непонятные подробности новой и тяжкой науки...

Длиннобородый Лукьян, наклоняясь через стол ко мне и жестикулируя рукой, сжатой в кулак, говорил громким, басистым голосом:

-— Такая уж наша планида казацкая — служи! в одну душу — служи!.. А служить можно, да за что служить? У иного господина земли — глазом не окинешь, а у нас? По четыре десятинки на пай, а вокруг этого пая сам — семой вертишься, как кобель на обрывке... Тут не то справу справить — правдаться нечем!

— Такие права,— сказал, вздыхая, дед Ефим.

— Зачем же они такие? — взыскательным тоном подвыпившего человека закричал Лукьян.

— А уж так повелось... Есть у помещиков десятин по скольку тыщ... Да вот мы в первую службу в Польшу ходили,— там, куда ни глянь, вся земля господская.

— А у солдата мать нищая! — обличительно воскликнул Лукьян.

Перешло время за полдень, надо было выступать: до сборного пункта — 80 верст, а явиться предписано

на завтрашнее число. Семен пошептал на ухо деду Ефиму, и дед громко сказал:

— Пора... Путь не близкий... Время Богу молиться. Иди, Лука, одевайся...

Служивый вышел из-за стола, надел коротенький форменный полушубок, зацепил шашку.

— Шашка — верная подруга,— сказал дядя Лукьян,— теперь уж не скоро ее сымешь...

— Это уж — жена твоя теперь,— горьким голосом сказал Максим Рогачев.

Дед Ефим продолжал распоряжаться. Он громким шепотом давал указания Семену и Прасковье, как, что и в каком порядке надо делать, где сесть, как держать икону, как благословлять. И оттого, что был такой знающий, авторитетный человек, который уверенно командовал, передавалась и всем уверенность, что все будет сделано правильно, как требуют дедовский обычай и польза дела.

— Ну, теперь садитесь! — торжественно сказал дед Ефим.

Все сели. И стало тихо, точно опустела горница, точно не стоял здесь сейчас гомон голосов и песенный шум. Лишь за окнами на дворе глухо звенел и дробился ребячий крик.

— Ну... Господи бослови...— проговорил дед Ефим, крестясь, и встал.

И все встали. Широко и спешно начали креститься на иконы. Струился шелест движущихся рук, слышались вздохи, шепот, всхлипыванье, стук шашки о пол, когда служивый кланялся в землю. Долго молились, шептали, устремив глаза в темный угол, где были иконы — и дедовские, облупленные и потемневшие, и новые — в дешевеньких киотах за стеклом, и лубочные изображения Серафима, а рядом генералы: Стессель, Фок и Куропаткин. Там, в темном углу, в темных, чуть видных ликах, неизменных свидетелях труда, горя и слез нескольких поколений, было единственное упование их, этих плачущих и всхлипывающих людей...

— Ну, теперь садитесь,— сказал дед Ефим.— Семен! Прасковья! Садитесь в Передний угол!

Послушные уверенному указанию, родители заняли места за столом, неумелые, жалко-смущенные и растерянные.

— Иде иконка-то? Давай сюда! Берите так... вот: ты, Прасковья, правой рукой, ты, Семен,— левой... Держите... Ну, Лукаша! — вздохнул дед, обернувшись к служивому: — Кланяйся в ноги родителям, проси благословения... Благословение родительское — знаешь? — большое дело, концы в концов... Без него нитнюдь никуда... Говори: простите и благословите, батенька и маменька!..

Служивый перекрестился на родителей, сидевших рядом в напряженной позе и державшихся руками за небольшую медную иконку-складень, старую, от дедовских времен уцелевшую. И, может быть, в первый раз он рассмотрел это сухое, в

мелких морщинках, рыжебородое лицо отца и припухшее от слез лицо матери,— жалкие и невыразимо дорогие ему эти родные лица... Он стукнул лбом в пол и, трясясь от слез, с трудом выговорил:

— Батенька! Маменька! Простите и благословите...

Задрожала рука матери, ручьем полились непослушные слезы. Семен проговорил слабым, сиплым голосом:

— Бог благословит, чад ушка...

Но дед остановил его и сказал служивому:

— До трех раз поклонись!

И, гремя шашкой, Лука вставал, встряхивая волосами, и снова валился в ноги родителям, глухо повторяя:

— Простите и благословите, батенька и маменька!

— Мать, благословляй! — сказал дед.

Всхлипывая, Прасковья перекрестила сына иконкой и попыталась что-то сказать, но застряли слова в рыданиях, ничего не разобрал никто.

— Перекрестись и поцелуй! — деловитым голосом командовал дед: — Так! Ну, теперь прибери... Глядай, не теряй...

— Не теряй, Лукаша! — горестным, плачущим голосом сказал сзади Максим Рогачев.— Это такое дело... большое!.. Материно благословение... береги...

— Иде чехольчик-то? — озабоченным голосом говорил дед Ефим. Сам уложил иконку в чехол, замотал шнурком, связал и, передавая внуку, коротко и строго сказал:

— Прибери хорошенько! На гайтан повесь!

Внимательно проследил, как Лу-канька навесил сумочку на шнурок креста, как засунул в пазуху за рубаху, как застегнулся. И чувствовалось всеми, что то, что делается под зорким наблюдением деда Ефима, есть нечто глубоко важное, нужное, спасительное... И даже горечь момента как будто растворялась в этих строгих подробностях старого обряда.

Потом дед сказал:

— Ну, теперь с дедом прощайся...

Служивый поклонился в ноги деду

и троекратно, крест-накрест, облобызался с ним. Ефим Афанасьич вынул из пазухи кожаный, глянцевый от долгого употребления, словно отполированный, кисет, развязал его и, звякая медяками, разыскал серебряный полтинник.

— Вот... это тебе на нуждишку... когда взгрустнется, поесть... или выпьешь за мое здоровье... А теперь — богоданным родителям кланяйся в ноги, крестному... дяденьке... А потом прощайся со всеми председя-щими — друзьями и приятелями... Теперь уж не скоро... того...

Слышно ржание Корсака. Гремят выстрелы. Пора...

Публикацию подготовил Петр ЯИХОЯИТОВ

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?