Вокруг света 1991-11, страница 11

Вокруг света 1991-11, страница 11

Похоже, действительно саамское время особое: оно сразу и в прошлом, и в настоящем...

По музею саамского искусства нас водила художница Эва Айра, из Швеции. И костюм на ней был немного другой — преобладал синий цвет, но такой же яркий и холодный, как и красный в костюмах саамов норвежских. Меня не переставали поражать эти цвета — удивительно чистые и немного ледяные, словно снег. Но больше всего у этой женщины поразили меня глаза — зеленые и будто светящиеся каким-то таинственным внутренним светом. Глядя на нее, я вспомнил слова Василия Немировича-Данченко о красавицах, встречающихся среди лопарей: «блондинках с черными глазами и брюнетках со светлыми». Похоже, передо мной была одна из них. Прощаясь и благодаря за рассказ об искусстве ее народа, я не мог удержаться, чтобы не сказать, что, кроме музея, был еще восхищен цветом и красотой ее глаз. Художница заулыбалась, как всякая женщина, слушающая комплимент в свой адрес, а спустя несколько минут, когда мы уже выходили с вь!ставки, переводчица Лейла Борген, которая оказалась свидетельницей нашего разговора, взяла меня под руку и тихо, чтобы никто не слышал, сказала: «Никита, я у нее уже спрашивала. Это —контактные линзы»...

Помню, как Метте Балловара с гордостью рассказывала мне о своем костюме. Он очень дорогой, говорила она. Я позже убедился —за его стоимость молодая девушка, как она, могла бы накупить в здешних магазинах немало самых модных «шмоток». Но все время, где-то в глубине души, меня преследовал один вопрос —а не игра ли своего рода все это: костюмы, местный парламент, оборудованный по последнему слову техники и стилизованный под чум, магнитофонные кассеты с записями йойка? Не имитация ли это самобытности, скрывающая на самом деле ощущение некоторой приниженности по сравнению с господствующей культурой норвежцев, которые веками покровительственно, а может, и снисходительно относились к ним. Я долго стеснялся спросить Метте о главном. И все-таки решился.

— Да, я горжусь тем, что я саамка, — просто и прямо ответила мне девушка. И даже если она и околдовала меня немного в тот вечер, пользуясь магическими навыками своих предков, я не мог сомневаться в искренности ее слов. Ибо если она меня и околдовала, то именно своей искренностью.

— Всего этого мы добились лишь в последние несколько лет, — ответила мне Метте на мои слова о том, что сегодня саамам, наверное, грех жаловаться на свою судьбу.— И нам еще очень многое предстоит сделать.

Что же еще надо этим людям? — думал я. Похоже, они хотят действительно только одного —быть самими собой...

НЕМНОГО РОССИИ У ФИОРДОВ ФИННИМАРКА

У Нейдена под Киркенесом дорога выходит к берегу реки, делает поворот и плавной дугой обходит несколько строений, среди которых одно кажется удивительно родным и знакомым и в то же время каким-то здесь необычным и посторонним — маленькая часовня, какие можно увидеть на Русском Севере и в Карелии, только на редкость миниатюрная, похожая на сказочную избушку, но с православным крестом над входом. Дорога делает еще один поворот, выходит на мост, и, как еще один северный мираж, избушка-часовня теряется из виду...

В Нейдене я вспомнил, как день назад в Сванвике наш стажер, работающий на радиостанции «Радио Пасвик», Виктор Белокопытов, рассказывал о православной церкви, сохранившейся в окрестностях Киркенеса: «Ее еще во времена Ивана Грозного соорудил русский по имени Трифон. Представляешь, он был разбойником, жену свою убил, а потом—церковь построил!»

История эта тогда показалась мне немного странной и неправдоподобной. Но рассказ Виктора остался в памяти.

Трифон, как я выяснил позже, и впрямь фигура историческая — его жизнь описана и в житиях святых, и в научных трудах. Сын священника, он родился около Торжка в 1485 году и появился в Лапландии в 1524-м. У него не было своего жилища, и он скитался по саамским стойбищам. Религиозные вожди саамов— кебуны—с недоверием относились к русскому пришельцу, но после двадцати лет его трудов значительное их число уверовало в «истинного Бога», как писали старые книги. Не имея священного сана, Трифон отправился в Новгород и получил у архиепископа грамоту на возведение церкви. Нося бревна за три километра, он соорудил храм Святой Троицы, чем фактически и положил начало Печенгскому монастырю. Его постройка явилась заявлением прав России на земли, примыкающие к Варангер-фиорду, поэтому в 1556 году Печенгскому монастырю была дарована царская грамота о защите и поддержке его деятельности. В память «царских щедрот» Трифон построил для монастыря еще один храм — во имя Святых Бориса и Глеба на реке Паз. В реке он и крестил саамов. По-саам ски река называется Бассай, что означает «святой»—в Лапландии она стала чем-то вроде Днепра для древних русичей. Церковь эта. кстати, тоже сыграла позже немаловажную роль в истории. Как писал Евгений Львов, «если бы не храм Бориса и Глеба, нам пришлось бы уступить и эту территорию, так как не было бы основания проводить границу».

Дошел Трифон и до Нявдемской губы — то есть до Нейдена — где на западном берегу есть утес Аккобафт. В верхней его части на красном граните отчетливо виден белый крест, который образован пересечением прорезающих породу кварцевых жил. Еще в начале нашего века у местных саамов существовало преданье о том, как Трифон услышал, что на Аккобафте собралось много народа и кебуны собираются приносить жертвоприношения из оленьего мяса. Приехал туда преподобный Трифон на лодке, поднял руку к утесу и сделал знак креста. Крест запечатлился на скале и виден до сих пор. Кебуны обратились в каменья, а жертвы их — в прах. Там же, на реке Нявдеме, Трифон построил часовню, ставшую центром самого западного на севере православного Нявдемского прихода.

Умер Трифон в 1583 году, а спустя шесть лет Печенгский монастырь разорили шведы, уничтожив всех его иноков. Но 300 лет спустя монастырь было решено возродить, добавив к его названию имя Трифона.

Примерно так описывают жизнь и деяния «лопарского апостола» — преподобного Трифона русские православные издания. В них упор делается на то, что он еще в годы юности отличался особым благочестием, однако как он стал пустынником и почему отправился на берега Ледовитого океана, из них так и не ясно. Но вот профессор саамского языка из королевского университета в Христиании, знаток Лапландии Й.А. Фриис в 80-е годы прошлого века поведал несколько иную историю Трифона, показав его и с другой стороны, которую, если бы даже и знали в России, конечно же, постарались обойти молчанием в житии преподобного.

Оказывается, не вся жизнь Трифона протекала в служении богу. По преданию, он в молодости был отпетым разбойником и с шайкой своих товарищей опустошал пределы Финляндии и Карелии, убивал людей, жег селения, пролил много невинной крови. Жестокого атамана в его опустошительных набегах всегда сопровождала молодая красивая подруга — жена ли, любовница — неизвестно. Звали ее Елена, и была она из знатного рода. Своей кротостью и влиянием, которое она имела на Трифона, ей удавалось снасти немало невинных жертв. Но как-то она заступилась за одного из молодых слуг атамана, обвиненного товарищами в измене. Трифон хотел убить того ударом топора, но Елена заслонила его. Хмель и вспышка ревности совсем ослепили Трифона, и Елена упала с раскроенным черепом. Это и изменило последующую жизнь Трифона. Он оставил шайку, уединился, ие употреблял пития, где был хмель, не ел мяса, только рыбу и коренья. Так, ведя жизнь отшельника, он и добрался до Лапландии...

Видимо, этот, «норвежский» вариант жизнеописания Трифона и услышал в Сванвике Виктор. Какой бы из них ни был ближе к истине, но с именем Трифона и по сей день связывают появление и монастыря в Печенге, и церкви в Борисоглебске, и часовни в Нейдене.

Недалеко ог Нявдемы находилось Шапкино — небольшой залив у самого устья реки, где до 1811 года было самое дальнее становище поморских рыбаков. Еще в 1808 году устье реки защищала русская батарея. После 1826 годаНяв-демский, Ровденский и часть Пазрицко-го приходов отошли к Норвегии, и уже в 30-е годы погост «русских лопарей» на Нявдеме был обитаем только летом, а зимой они уходили вверх по реке. Но еще в начале нашего века местные саамы, как исповедующие православную веру, считались прихожанами Пазриц-кого прихода. Правда, в самом конце XIX века «Путеводитель по Северу России» сообщал, что вид нявдемской часовни «донельзя жалкий».

Сегодня трудно сказать, сколько православных осталось в районе Нейдена. Но в одной из книг по истории Финн-марка я нашел любопытную фотографию 1927 года, запечатлевшую старую женщину. Нейденские саамы, говорилось в подписи к ней, представленные здесь Катариной Легов, хотя и стали

9

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?