Костёр 1987-08, страница 28![]() Валерий Иванович! Монета! Набоков летает туда-сюда. нам, Лерыч! Валерия Ива- из-под щеток Идите к /Так называют новича ребята./ Жара. Пыль облаком овевает раскоп. Прошли четыре часа работы. Пролетели. Набоков командует: «На Сырдарью!» Ребята почему-то не спешат купаться. Я знаю, почему их не оторвать от ножей и щеток. Под руками у них обрисовывается печь. Еще утром была земля, а сейчас — круглая кирпичная стенка. И каждую минуту возможна находка. Однако порядок есть порядок. На берегу смотрю, кто же это не купается? Подхожу, Валера Буланов моет песок у кромки воды. Говорит, показывая кусочек стекла: — Это древнее стекло. Видите, какое радужное? А если на свет его посмотреть — пузырьки. находки игипотезыМаленький оазис — тополевая роща. Стоят палатки. Есть и просто кровати под накомарниками. Комары здешние — звери. А дождей летом нет. Под звездами спать прохладнее. Возле палаток столики с кисточками, ножницами, перьевыми ручками и тушью. Здесь производят камеральные работы, обрабатывают находки. И все это огорожено веревкой. Спрашиваю, зачем. А Набоков объясняет: — Это меня воспитывают. А что вы думали, только я их воспитываю? Они борются с моим курением. Курить можно только за веревкой. А когда занят делом, выйти некогда. Так и курить бросишь. Разглядываю разложенные на брезенте черепки, куски сосудов, флаконов для ртути. Интересная каса с рыбками,— говорит Марат Губай-дуллин.— Сжата с боков. Специально или дефектная? Случай с осколками еще интереснее,— продолжает Ва лера Буланов,— скол совпадает, цвет тоже, орнамент — нет. От одной тарелки осколки, а вроде от разных. А почему у этого калыба рельеф на внутренней стороне? Может, это калыб калыбов? Форма для калыбов? — Известно, что эти флаконы использовали для ртути. Но зачем на технической посуде делать насечку, украшать Может, это сосуд для благовоний? — А может, сюда фитиль вставляли и бомба была? — Тоже скажешь! Бомба с рисунком? В ящике череп. Его добыл Сережа Батюхно, он занимается антропологией. Сережа спустился в мавзолей через дыру в куполе, вымытую дождями, выдутую ветром. Захоронение будут скоро вскрывать. И вообще-то Набоков строго-настрого запретил пока лазить в мавзолей, может быть обвал. Это череп первого узбе-говорит Сережа. Почему первого? Жил в десятом веке. В это время на территории Средней Азии начала складываться узбекская народность. — А еще что ты можешь сказать про череп? Это был мужчина. Сорока пяти лет. Любил поесть. Вот, и все. что можно ка, хором от- пожалуи, сейчас сказать. Откуда ты знаешь, что он любил поесть? Зубы стерты, вечают ребята. — А вот еще любопытная штука,— говорит Валера и протягивает мне конической формы ребристую фигурку.— Наверно, это шахматная фи гура или фишка от какой-то игры. Вечером говорю Набокову о странной фигурке. Так это ручка от крышки,— отвечает он.— Как у наших крышек от кастрюлек. Вы это точно знаете? Конечно, точно. Тогда надо быстрее сказать ребятам, а то они думают, что это шахматная фигура. — Не надо,— улыбается Набоков.— Пусть спорят. Им же интересно самим найти ответ. Они еще и литературу полистают, найдут. Зачем отнимать у них открытие. до свидания, шахрухия!Я уже не застану конец августа, кбнец полевой практики, уеду в Ленинград. Но я знаю, как это будет. Так же, как было в прошлом и в позапрошлом годах. С утра ребята в последний раз побегут купаться на Сырдарью. В лагерь пойдут медленно, прощаясь с холмами и летней вольной жизнью. И пролетят над их головами синие птицы, волшебные птицы счастья. Вроде бы и соскучились ребята по дому, хочется в Самарканд, а уезжать жаль. Теперь всю зиму будут вспоминать Шахрухию и готовиться к новой встрече. После завтрака погрузят экспедиционные вещи, археологические материалы. И пыля, уйдут машины мимо кукурузных посадок и хлопковых полей. А Валерий Иванович останется. Ненадолго, на неделю. Ему нужно будет завершить дела, снять планы. Первую ночь он, наверно^ Проведет в опустевшем лагерё. Но очень уж там тихо, печально, пусто. И Набоков перенесет палатку прямо на городище, к раскопу. Но и там все иначе, чем день назад. Не кипит работа, не звенят мальчишечьи голоса. И впервые за лето ощутит он — город мертв, и в одиночку, без ребят, он не в силах оживить его. Фото В. Клепко |