Вокруг света 1982-08, страница 54

Вокруг света 1982-08, страница 54

Я низко поклонился ей и сказал:

— Спасибо тебе, девица, на красном слове. А сапожки такие я сошью.

Шел я домой и ног под собой не чуял от радости. Про хромоту свою и вовсе позабыл. Говорю дяде Филе:

— Помоги мне такие сапожки сшить, чтобы все были в гранатах, как окунь в чешуе.

Он головой покачал:

— И ты попался? Што, Шурка приглянулась?

— Ише как.

— Ну, сапожки-то сшить можно. А где гранатов столько достать? А сколько времени нать, чтобы огранить— ты думал? Эх, Павлуша, не достать тебе это яблочко. Приглядистое оно, да высоко на яблоньке висит. А яблонька-то к тому же за чужим забором...

— Все равно завтра же пойду в тайгу гранаты искать.

— Ну бог с тобой. Люди разны, и судьбы разны. Может, угодишь на фарт. Походи по тайге, а я начну кожу для сапог кроить. Самолучшую выбе-

РУ-

Открывает он свой резной, медью окованный ларь и достает с самого дна кожу. Я так и ахнул — кожа дивного багряного цвета. Помял ее в руках дядя Филя — по коже будто пламя прошло.

— Как такая кожа получается?

— Эту кожу я сам выделал. Про корень калган слышал? Цветет желтым цветом эта трава, а корень толстый да красный. Наш купчина на том корне водку настаивает и пьет под малосоленую семгу, оттого у него с горюшка-печали срослась голова с плечами... Эту кожу я красил калга-новым настоем да клюквенным соком, а чем ише — не скажу, секрет великий. Никто этого секрету, кроме меня, не знает. Мне он достался от деда, а тому деду — от своего деда. Отец сказывал, будто в великой древности предки наши шили сапоги для князь-ев. И считались сапоги эти такими драгоценными, что конных нарочных за ними* посылали, а один князь, тоже хромой, вроде тебя, самолично сюда приехал. С тех пор и зовется будто бы наша деревня Княжая губа. Когда близко смерть почую, раскрою тебе тот секрет.

А мне дал мягкие бахилы, сшитые из тюленьей кожи.

— В такой-то обувке лучше. В болоте она не промокнет, на острых камнях не порвется. Сапоги, те скорее сносятся.

Ну, прежде всего пошел я, конечно, на Грайатову варакку. День был блеклый, сонный, слабый ветерок в березках шелестел. Лезу я на варакку, камни ногой переворачиваю — не блеснет ли где красная искра?

И вдруг остановился: на варакке — старуха с длинными седыми космами, на клюку опирается.

— Здравствуй, бабушка.

— Здравствуй, добрый молодец.

— Не пособить ли в чем?

— Незачем пособлять-то. Через четыре дни помру я.

— Откуда ж это известно, коли ты, бабушка, ише по вараккам лазаешь?

— Стар будешь — узнаешь.

— Зачем же ты пришла в эдакую даль?

— Проститься нать. У меня на Гранатовой варакке когда-то лихие люди единственного сынка убили. Нашел он в этих краях самоцветы. Один раз домой принес. А второй раз не вернулся. Когда ише живой-то был, дак сказывал, будто видел, как по его следам Гнилухин крался. Он небось и убил. Нешто у богатея совесть есть? А что Гнилухины гранаты в Питер ездят продавать, это ведь не секрет...

— Как тебя зовут, бабушка?

— А зачем тебе знать? Больше ты меня уж не увидишь. Сегодня я зовусь Судьба. И ты мое веленье выполнишь. Должен ты, парень, с Гнилу-хиным за их злодейства расквитаться. Так оно и выйдет. Я знаю, не перечь. И сделаю я тебе доброе дело — открою место, где гранатов много, их мой сынок сыскал. Видишь тот ручей? Спустись по нему, найдешь глинистый берег, на нем две березы рядышком растут. На одной березе знак ножом вырезан. Под этой березой в глине и покопайся... Только больших ям не делай, а маленькие зарывай. А то заметят Гнилухины — волками они по тайболе рыщут, корысти ищут.

Сказала старуха это и тут же пропала. Стою, глазами хлопаю, понять не могу — то ли приснилось, то ли привиделось.

Вечером того же дня принес я домой в кошеле гранаты. Кристаллы как на подбор — гладкие, чистые, солнышко в них так и играет. Дядя Филя увидел — на стуле подскочил.

— Где нашел? Кто подсказал?

— Бабушка Судьба,— говорю.

— Ладно, кто бы ни был, доставай с чердака гранильный станок, попробуем украсить сапожки, как для княгини. Да только знай: Гришка Гнилухин собирается к Шурке сватов засылать.

В ту пору пришла в нашу деревню новая власть — Советская. А потом интервенты нагрянули. Председателя Совета схватили, избили прикладами и заперли на своем пароходе. А секретарь Совета, Сережка Кручинин, в окошко выпрыгнул и в лес убег. Вскорости к нему другие мужики убегли, с ружьишками. Вышел красный партизанский отряд.

Гришка Гнилухин с двумя беляками нагрянул в нашу мастерскую. Схватил меня за грудки:

— А ну, хромой козел, показывай сапожки, которые ты Шурке сшить обещался.

— Обещался-то Шурке, а не тебе.

— А я тут теперича заглавный командир. Взводом командую.

Сволокли меня в амбар, связали. Гришка из мастерской принес сыромятную кожу. Положил на чурбак, начал острым ножом длинные ремешки нарезать. Я смотрю, молчу.

— Сейчас, значит, я ременную плетку плести буду. А ты думай. Сплету — буду тебя хлестать. Ежели не скажешь — из твоей спины такие же ремни буду резать и морской водой поливать. Ну, говори, где сапожки? И где ты гранат для них взял?

Сплел он плетку. Взял меня за воротник, ножом рубаху разрезал. И начал полосовать плетью. Почернело у меня в глазах, земля уплыла куда-то.

Очнулся вечером. Снова Гришка приходит. В руках у него наган.

— Ну что, спробуем оружие? С час тебя в лес поведу.

И повел он меня не куда-нибудь, а на Гранатову варакку. Я иду да потихоньку песню поморскую пою, чтоб виду не подать, что тошно мне, да и спина вся горит, будто кипятком облитая.

— Кончай петь,— говорит Гришка.— И говори, места гранатовые где находятся и где у старика сапожки спрятаны.

— Не скажу.

— Тогда вставай спиной ко мне, лицом к обрыву.

— Отчего ж спиной к тебе? Боишься мне в глаза смотреть?

Долго целился в меня Гришка, удовольствие свое растягивал. Потом опустил наган.

— Может, что скажешь перед смертью?

— Чего скажу? А вот чего. Каждая капля моей крови, которая на варакку упадет, новым зерном граната станет. Потому что я и камень — одно и то же. Я и лес — одно и то же. Я и море — одно и то же. А кто ты, Гришка? Чужой ты человек в этом мире. И придет время, отторгнет тебя родная земля, и море тебя не примет.

Выстрелил он. А стрелок-то был неважнецкий. Пуля мне в плечо попала. И упал я с каменного обрыва. Однако было в Гранатовой варакке, видать, что-то волшебное. Не дала мне она погибнуть. Упал я на плотный ельник, спружинили ветки, скатился я по ним на мшаные кочки. Ушибся, конечно, поцарапался, однако на ноги поднялся, побежал в лес. Гришка палил мне вслед, не попал. Добрался я к ночи до деревни. Веревки сумел перетереть о камень, рукавом рубахи koe-как рану замотал.

Пробрался в мастерскую. Тихо. Нащупал огниво, зажег коптилку с тюленьим жиром. Дядя Филя лежит на полу, носом к половицам, рубаха на спине разорвана, спина, как и у меня, исполосована плеткой. Мертвый дядя Филя-то. Больно стало на душе до того, аж задохнулся. Дядя Филя-то за родного отца мне был.

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?