Костёр 1969-12, страница 25

Костёр 1969-12, страница 25

— Да дай ты ему поскорее, чего рассусоливаешь,— просипел золотозубый.— Отойди, я сам дам.

— Погоди! Дать всегда успеем, никуда не денется, а денется—соплячке его салазки загнем. Пусть сперва извинится. Говори: «Дяденька, простите меня за ради бога, потому что у меня от страха колешки трясутся и я сейчас в омморок хлопнусь!» Ну! Говори!

— Дылда ты глупая! Совсем безмозглая дылда,— сказал Митька.

И тут же свирепая, острая боль обожгла его, потому что второй со всего размаха ударил Митьку по лицу жесткими кожаными чехлами от коньков.

И ничего не видя от ярости и боли, Митька бросился на него, сшиб с ног и, усевшись на грудь, стал колотить по чему попало. Он только об одном жалел — что у него руки в мягких рукавицах и оттого золотозубому, этому подлому, бьющему исподтишка гаду, не так уж больно.

Мальчишка выл и вырывался, но Митька держал его мертвой хваткой.

Он так разъярился, что почти не чувствовал ударов другого своего врага, только краем глаза видел его ноги рядом с собой.

Но вдруг ноги исчезли и сзади раздался вопль.

Кто-то взял Митьку за плечи, оторвал от мальчишки, поставил на ноги. И тогда он увидел, что на другом враге сидят верхом Серега и Надя Королева и тычут его носом в лед.

А его, Митьку, держит за плечи тренер Анатолий Иванович, Таня стоит около плачущей с перепугу Таськи Пузаковой, гладит ее по плечу и говорит успокоительные слова.

Потом Митька увидел, как золотозубый вскочил и бросился улепетывать со всех ног, а Серега и Надя взяли свою жертву за ноги и за руки, деловито раскачали и закинули в пушистый снег, туда, за бруствер.

Размазывая по толстым щекам слезы обиды и злости, выкинутый мальчишка размахивал кулаками и грозился:

— Ну, погодите!—орал он.—Ни один с катка живой не уйдет! Руки-ноги всем повыдергаю!

— А ну, брысь!—прикрикнул Анатолий Иванович, и мальчишка, шарахнувшись нелов

ко загребая ногами по колено в снегу, побежал прочь.

— Ай да молодец!—сказал тренер.— Вот как ты красиво отдыхаешь! Каждый вечер я здесь катаюсь, воздухом дышу, а Линева первый раз увидел, и то верхом на человеке!

Он попытался нахмуриться, но не сумел и вдруг расхохотался:

— А здорово ты его оседлал! Значит, есть силенка! Хотя, впрочем, кхм-кхм... чтобы я этого безобразия больше не видел, понял?

— Понял,—Митька кивнул и тоже попытался улыбнуться, но лицо сильно болело и улыбаться было больно.

Подошла Таня. Осторожно, горячими тонкими пальцами дотронулась до Митькиной щеки.

— Таня, ты это... прости меня, пожалуйста, я... я просто дурак! И мне очень плохо... Я тебя обидел, и теперь мне совсем плохо жить.

Таня молчала.

— Понимаешь, я подумал, что ты Анатолию Иванычу тогда... И разозлился... А теперь... Ты не сердись на меня, хорошо? Ты не сердишься?

— Я на тебя сердилась, Митька. А теперь нет. Теперь... — Таня подошла поближе и прошептала: — Ты смелый...

— Это потому, что за Пузо заступился?

— Да. Я же знаю, что ты ее не любишь.

— Ну и что... точно, не люблю... только... только она же все равно человек.

Таня засмеялась.

— Потерпи, Митька. Потерпи,—сказала она, взяла в горсть снега и приложила к Митькиной пылающей щеке, и ему показалось, что боль мгновенно ушла из него, отступила.

Серега отвернулся, будто высматривая кого-то в толпе, только Надька презрительно фыркнула и показала Митьке язык, а Анатолий Иванович вдруг сказал:

— Знаешь что, Линев, приходи-ка ты завтра на тренировку. Пожалуй, уже пора, соревнования-то на носу, надо готовиться.

Митька улыбался.

А щека что! Щека поболит и перестанет.

Щека — это просто ерунда на постном масле по сравнению со словами, которые он сегодня услышал.

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Предыдущая страница
Следующая страница
Информация, связанная с этой страницей:
  1. Таня смелая

Близкие к этой страницы
Понравилось?