Костёр 1990-10, страница 16

Костёр 1990-10, страница 16

Может, Рябова, Федор Иванович с Ниной, Люська, Шошин и тысячи других людей знали об этом? Оттого и поступали, как им заблагорассу-

О

дится, не ущемляя своих прихотеи, не тратя сил на других — а вдруг на себя не хватит! Медный хмурый карлик висел над ними. А теперь он повис и над Надей.

XII

Мамина записная книжка всегда лежала в коричневой сумке. Надя перерыла всю сумку, даже просунула руку под распоровшуюся подкладку,— куда же могла эта книжка деться?

Надя старалась не шуметь, было уже около часа ночи. Мама спала, но беспокойно — ворочалась, вздыхала во сне. Неужели книжка потерялась? Или мама забыла ее на работе... И, главное, не спросишь у нее об этом!

В записной книжке Надя хотела найти рабочий телефон Шошина. Адреса там, конечно, нет: какой дурак в такой ситуации станет давать адрес, по которому проживает его законная семья! А не могла ли мама с ее сверхинтуицией специально спрятать эту книжку? Да вряд ли, думает Надя. Она поискала в хозяйственной сумке, в пальто и плаще. Тихонько вошла в комнату и скользнула рукой в карман маминого халата, но там лежали только маникюрные ножницы и катушка ниток. В коридоре она еще раз выдвинула из тумбочки ящик, в котором хранились квитанции, приехавшие со старой квартиры поздравительные открытки... Стоп! Здесь должны быть две открытки от Шошина! Мама получила их в прошлом году, когда Шошин долго не появлялся — одна поздравление с Восьмым марта, а другая с днем рожденья. Надя стала перебирать пачку, скопившуюся за несколько лет. Маме писали в основном пациенты, они присылали свои поздравления и пожелания на больницу, но мама всегда приносила их домой.

На конвертах, в которые были вложены Шо-шинские открытки, обратного адреса, конечно же, не было. Стояли только цифры индекса и закорючка вместо фамилии. Надя пригляделась к штемпелю и прочитала: «Мечено». Шошин жил за городом.

Утром Надя проводила маму на работу. А сама, надев вместо формы джинсы и куртку, вытряхнув из сумки учебники, отправилась на Комсомольскую площадь, чтоб ехать на станцию Мечено.

На вокзале была субботняя толчея. Люди с поклажей бежали наперерез друг другу,— нигде так не ценятся минуты и секунды, как здесь. И если в метро Надя держалась уверенно и спокойно, то, покрутившись несколько минут у железнодорожной схемы, затем у табло и касс, вдруг внутренне как бы поддалась общей спешке, заразившись ею, как гриппом. Она заторопилась так, что попала не в ту электричку, и лишь в последнее мгновение успела соскочить на перрон и вырвать сумку из резинового прикуса дверей.

Еще вчера Надя и не думала никуда ехать. Всего лишь хотела позвонить Шошину на работу.

А сейчас она распаренно и нервно мечется по вокзалу, запрыгивая не в те поезда, ошалело выскакивая из них, нападая с разбегу на чужие рюкзаки, и вообще производит, наверное, впечатление человека, которому сообщили, что у него сгорел дом.

Надо успокоиться, думает Надя, разыскивая нужную электричку. Прежде всего — успокоиться и все обдумать. Во-первых, где в этом Мечено искать Шошина? Нелепо же бродить по улицам, надеясь на случайность! Может быть, зайти и спросить адрес в милиции? Там наверняка есть. А если поинтересуются — зачем? Что сказать? Лучше всего ответить: приехала, мол, в гости, а бумажку с адресом потеряла! Должны поверить... Хотя страшно не хочется врать! Все кругом врут, врут, и она с ними, получается, за компанию! Хорошо, как же тогда быть? Можно, конечно, было бы выяснить адрес Шошина в справочном бюро, но там спросят год рождения, а кто его знает, какой у него год. Мама что-то говорила, будто в интернате он учился в более старшем классе. Для справки нужно знать точно. И потом, все эти узнавания, как обычно в конторах: зайдите в конце недели! Он ведь живет не в Москве... А ей нужно сейчас, немедленно! Не каждый день человек может решиться на такое.

Ладно, допустим, адрес тем или иным путем раздобыт. Что дальше — идти к Шошину домой? К жене, детям... и при них это все говорить? Нет, специально она этого не хочет. Как бы ей ни было тяжело — она не из мстительных дур. Ей нужно от Шошина только одно, чтоб он оставил навсегда маму в покое. Она так и скажет: если вы действительно уважаете маму, это самое лучшее, что вы можете для нее сделать! Потому что так нечестно — самому жить в семье, а другого человека держать про запас, как ка-кую-нибудь дополнительную, на случай отрыва основной, пуговицу для пиджака. И что у них с мамой — зона отдыха для утомленных семейных мужей? Она хочет ему сказать, что он просто унижает маму своими посещениями, а мама очень, очень добрая, поэтому не понимает этого.

Конечно, этот заранее заготовленный монолог не так легко будет произнести, глядя на живого Шошина. Она никогда еще так прямо не говорила людям, тем более взрослым, что не собирается больше видеть их в своем доме. Даже Федору Ивановичу не говорила, когда они с мамой переезжали, она просто отдала ему все книги, которые он ей дарил, и не ответила на два его письма. Теперь же нужно было сказать, защитив этим маму и себя, и никто, кроме нее самой, не мог этого сделать. Почему какие-то люди должны постоянно распоряжаться их жизнью? Почему им с мамой все всегда — второго сорта: использованное, подержанное, да и просто чужое — на время! Один может подсунуть тебе поношенные сапоги, другой переселить по своему усмотрению, третий — заранее уверен в твоем беспутстве, четвертый — является к тебе домой когда вздумается, в полной непоколебимости, что его всегда ждут... Надо же когда-то выращивать в себе голос не только для внутреннего, но и для внешнего

14

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?