Вокруг света 1989-07, страница 51




Вокруг света 1989-07, страница 51

можно было пленить, но даже в такой простейшей ситуации приходилось быть осмотрительным, подкрадываться осторожно и точно рассчитывать решающий бросок.

Однако не все бабочки были вегетарианками. Однажды, когда я гулял по лесу, до меня вдруг донесся отвратительный тлетворный запах. Поискав вокруг, я нашел разлагающийся труп крупной ящерицы, почти полностью скрытый под массой бабочек, трепещущие крылышки которых украшал волнистый рисунок черного цвета. Бабочки были так поглощены своей ужасной трапезой, что я ловил их без труда, беря за сложенные крылья двумя пальцами.

Как ни поразительно было обилие катаграмм, морфо и других бабочек на полянах и просеках, оно не шло ни в какое сравнение с теми фантастическими скоплениями, которые нам довелось увидеть по берегам водоемов. Моя первая встреча с ними произошла совершенно неожиданно. Как-то раз я вышел из влажного сумеречного леса на залитый солнцем мокрый луг с сочной травой, где росли одиночные маленькие пальмы. На лугу было несколько глубоких коричневых прудиков, которые соединялись ручейками, тихо струившимися среди мхов и осоки. Я неподвижно стоял на опушке в тени деревьев и рассматривал луг в бинокль, надеясь увидеть каких-нибудь животных. Но луг был пуст. Затем мне показалось, что ручеек на дальней стороне луга как бы курится. В первую секунду я было решил, что обнаружил горячий источник, а возможно, и серную фумаролу, вроде тех, что дымятся на склонах спящего вулкана, но тут же сообразил, что нахожусь в районе, где нет вулканической активности. Озадаченный, я направился к дымку и, только подойдя к нему метров на сорок-пятьдесят, понял, что передо мной живая завеса из бабочек. Их было невообразимое количество, я с трудом верил, что такое возможно. С каждым моим шагом земля как будто бесшумно взрывалась огромным желтым облаком. Я остановился, пораженный этим видением, и бабочки снова опустились на землю. Они плотно укрыли песчаный берег ручья трепещущим желтым ковром. А чуть поодаль несколько черных кукушек ани деловито пожирали легкую добычу. Бабочки не выказывали ни малейших признаков беспокойства, они как будто не замечали ни птиц, ни меня.

Развернув свои хоботки, скрученные подобно часовой спирали, они лихорадочно погружали их во влажный песок и без устали пили, одновременно выделяя крохотные струйки жидкости из кончика своего брюшка. Это не могло быть обычным утолением жажды, ведь воды кругом было вдосталь. Скорее всего они пропускали через себя влагу, чтобы впитать растворенные в ней минеральные соли. Желая рассмотреть их поближе, я присел и получил подтверж

дение своей догадке. Как только я перестал двигаться, бабочки стали садиться мне на руки, на лицо, на шею. Без сомнения, их привлекал мой пот, столь же богатый минеральными солями, как и болотная вода. Вскоре на мне уже расположилось с полсотни бабочек, а над головой, громко и сухо шурша крыльями, порхали другие. Я сидел неподвижно и чувствовал, как их тончайшие хоботки мягко ощупывают мою кожу.

В дальнейшем, даже привыкнув к этому удивительному зрелищу, мы не переставали им восхищаться.

К несчастью, бабочки были не единственными насекомыми, обитавшими в Иреву-Куа. Нас буквально изводили целые орды кровососущей нечисти, действовавшей по четко отработанной системе.

С самого раннего утра за дело принимались комары. Их было несколько видов, причем особейным садизмом отличались крупные, с хорошо различимой белой головой. Мы обычно завтракали у костра, в надежде, что едкий дым будет держать их на расстоянии, но некоторые из этих тварей шли на все, лишь бы испить нашей крови. Когда солнце поднималось над лесом и накаляло красную землю на нашей поляне так, что она превращалась в пыль, комары оставляли дом и удалялись к реке, в тень деревьев. Если мы по неосторожности забредали туда, они набрасывались на нас с такой же яростью, как и утром.

Затем наступал черед мбарагуи, крупных синих мух, укус которых можно сравнить с уколом иглы, оставляющим на коже капельку крови. Эти тоже трудились на совесть. Они безжалостно мучили нас все жаркое время дня и кончали работу с приближением сумерек, когда некоторая часть комариного войска могла возобновить свои действия. Главными же исполнителями вечерней программы были польверины. От этих крошечных, не больше пылинки, черных мушек мы страдали сильнее всего. Они атаковывали нас несметными полчищами, и хотя одним ударом можно было уничтожить с полсотни кровопийц, это не приносило ни малейшего облегчения: густое черное облако над головой не редело. Они без всяких затруднений проникали сквозь противомоскитную сетку, и остановить их могла бы только простыня. Из одной мы попытались соорудить что-то вроде палатки, но в ней было так жарко и душно, что от этой затеи пришлось отказаться. Оставалось одно — штукатурить себя цитронеллой и другими патентованными средствами от насекомых. Некоторые из этих снадобий обладали отвратительным запахом, от других горела кожа и мучительно жгло глаза и губы. Но польверины, казалось, считали эти мази пикантной приправой к своему обычному блюду и каждую ночь пировали на наших телах. На рассвете их смена кончалась и на дежурство снова заступали комары.

4 «Вокруг света» № 7

В первые же дни ко всем нашим тревогам прибавилась еще одна — и очень серьезная. По нашим расчетам, Кейо должен был подойти к хижине примерно через сутки после нас, но пошли уже третьи, а он не появлялся. Мы доели все свои припасы и вынуждены были обратиться за помощью к Неньито, хотя и так уже были у него в долгу за приют. Помимо проблемы с пищей, у нас было плохо и с горючим, но тут уж Неньито ничем не мог нам помочь. Ситуация сложилась не из приятных. Если катер Кейо из-за поломки встал временно где-нибудь на реке, у нас еще хватило бы бензина, чтобы добраться до него. Но если с ним случилось что-то серьезное и Кейо решил сплавляться до Жежуи, тогда нам до него на моторе не дойти и остается только пуститься самосплавом в долгую и голодную погоню.

Наконец на пятые сутки Кейо прибыл, улыбаясь как ни в чем не бывало. Мы бросили канат, катер причалил, и Кейо зашагал наверх по каменистому склону. Когда после выгрузки наших ящиков я поднялся к хижине, Сэнди, Неньито и Кейо сидели вокруг костра и пили мате, а Долорес почтительно обходила мужчин, следя за тем, чтобы кружки не пустовали. Мате — это высушенные и измельченные листья вечнозеленого кустарника — падуба парагвайского. Их кладут в рог или высушенную тыквочку, заливают водой и посасывают настой через «бомбилью» — трубочку с круглым наконечником в виде ситечка. Вкус у мате специфический, горьковато-сладкий и вяжущий, но и Чарлз, и я скоро пристрастились к этому напитку. Мы присоединились к компании.

— У Кейо слегка закапризничал мотор,— объяснил нам Сэнди,— но теперь все в порядке. Он говорит, что вода сейчас высокая и можно идти дальше, посмотреть, что там за лес. Если уровень продержится, он останется там недельки на две, но если вода начнет спадать, он вернется раньше, и тут уж медлить будет нельзя. В любом случае он захватит нас и отвезет обратно в Асунсьон.

Такой план нас полностью устраивал. Кейо надел шляпу, пожал всем руки и пошел к катеру. Через некоторое время звук мотора замер вдали.

Теперь, когда возвращение было гарантировано, мы могли сосредоточиться на отлове и съемке животных, и первым делом, как обычно, нам хотелось привлечь к своим занятиям помощников. Три пары глаз и рук — хорошо, но больше — еще лучше, особенно если они принадлежат индейцам, с которыми в знании леса и его обитателей никакому европейцу не сравниться. Неньито сообщил нам, что в пяти милях от Иреву-Куа есть толдерия — индейская деревня, и мы с Сэнди отправились на разведку.

Толдерия оказалась кучкой ветхих, крытых тростником хижин, расположенных в небольшой прелестной

49



Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?