Вокруг света 1970-11, страница 18

Вокруг света 1970-11, страница 18

земные дела божьих слуг

Впереди показывается какая-то полуразрушенная постройка. Покинутый поселок? Заброшенная овчарня? Нет, бывший ламаистский монастырь. Один из семи с лишним сотен, которые насчитывала Монголия в 20-м году. Памятник национального несчастья.

В 1916 году англичанин Кент, проехавший всю Монголию, отмечал: «Что касается полнейшей зависимости, темноты и бедности монголов, то они обязаны этим ламаизму, своеобгазной форме буддизма, завезенной из Тибета и ставшей подлинным кошмаром там, где он пустил корни».

В 1920 году американец Чампен Эндрюз после годичного пребывания в стране писал: «Большинство лам имеют весьма смутное представление о религии и занимаются по большей части сугубо земными делами. В целом можно сказать, что это вредная прослойка, и мне думается, что закат страны связан в основном с распространением этой гибельной религии... Чуть не половина мужского населения живет за стенами ламаистских монастырей... Большая часть их паразитирует, морально и физически ослабляя нацию, ведет ее к вырождению».

Каждая семья была обязана отдать нескольких сыновей в ближайший монастырь. 747 монастырей при ограниченном населении — цифра гигантская. Сначала как ученик, потом как послушник, а затем как лама, мальчик, юноша, мужчина пас гигантские монастырские стада, перегонял их по степи, доил кобылиц и коров, стриг овец, выделывал войлок для юрт, содержал монастырь. А деньги не выходили из монастырских стен.

Как могла развиваться экономика, отягощенная подобным грузом?

Кроме того, каждая семья обязана была платить дань монастырю скотом либо деньгами. К этому добавлялись обязательные подарки и подношения. Когда верховный лама Богдо-Геген отправлялся в паломничество в Лхасу, в далекий Тибет, вся Монголия облагалась данью, для того чтобы поездка оказалась достойна высокого сана.

Ламаизм яростно противился любому образованию вне монастырских стен, а там обучение шло на тибетском языке и заключалось в зазубривании молитв. Народу грозила ни много ни мало потеря родного языка. А теряя свой язык, народ терял душу.

В моральном отношении монастыри являли столь же мрачную картину. Свидетельства очевидцев говорят о воровстве, нечистоплотности лам, вымогательстве. Связанные обетом безбрачия, ламы брали себе «в услужение» самых красивых девушек, а зачастую и замужних женщин.

Молодые власти Монгольской Народной Республики получили в наследство этот груз. Ламы сохраняли поначалу свое влияние среди разбросанных по необъятным просторам кочевий. Тот же Эндрюз утверждал: «По моему мнению, сопротивление лам можно будет сломить только силой». Он оказался плохим пророком. К силе не прибегли.

Какое-то время власти ограничивались разъяснительной работой, лекциями и брошюрами. Больные были помещены в лечебницы. А за нарушение закона о безбрачии ламы подвергались теперь не только религиозному, но и уголовному наказанию. Была принята единственная ради

кальная мера — отныне по закону в монастырь мог поступить подросток, получивший... среднее образование. Естественно, приток монахов сразу же иссяк: юношей, имевших на руках аттестат зрелости, привлекала иная жизнь. Затем в поход по монастырям отправились летучие бригады. Молодым послушникам предлагали организовать с государственной помощью скотоводческие кооперативы. Те согласились. Так появились артели из «революционных лам», переставших подчиняться Богдо-Гегену. Их становилось все больше и больше. Монастырские стены были не в силах более отгораживать людей от жизни. Эти артели заложили зачатки местной промышленности в отдаленных районах. Дело пошло настолько хорошо, что у ремесленников уже не оставалось времени на молитвы. Перед угрозой окончательной потери своего влияния ламы пошли на сговор с врагами республики. В 1938 году, когда японцы, оккупировав Маньчжурию, сосредоточили войска на границах Монголии, в 23 монастырях были обнаружены склады оружия японского производства. Около сотни монахов, виновных в заговоре, предстали перед судом.

Но и после того, как нашли оружие, монастыри не были закрыты. В Улан-Баторе я разговаривал с верховным ламой, а в музее религии крутил молитвенное колесо вместе с девушкой, пришедшей сюда на экскурсию из соседней школы. Но все это было потом, по возвращении. А пока меня ждала пустыня Гоби. («Гоби» по-монгольски и есть «пустыня».)

дом

Шы едем, никуда не приближаясь, ни от чего не удаляясь. Таково, во всяком случае, мое ощущение.

Ярко-белое пятно на серо-зеленом фоне — юрта. Люди! Мы не спрашиваем, можно ли нанести визит: в этой стране гостеприимство — не только традиция, но насущная необходимость. Оно само собой разумеется. В кодекс чести монгольского воина входила защита любого человека, даже врага, если он оказывался под его крышей. Нас встречают белозубыми улыбками. (Право слово, этому народу еще долго не понадобятся дантисты.) Церемонно знакомимся. Хозяину на вид лет сорок, его жена выглядит моложе; двое детишек цепляются за мамин дэли. Рядом с юртой на высоте человеческого роста натянута веревка, и на нее нанизаны короткие поводки для шести лошадей.

— Почему вы привязываете их таким способом?

— Иначе они перегрызут веревку и убегут.

— Далеко?

— Нет. Они будут ходить возле юрты, но заседлать их уже не удастся, — в голосе хозяина уважение к характеру коня.

— Это все ваши?

— Да.

— Все шесть?

— Да.

— К чему так много лошадей?

Он не успевает ответить. На пороге юрты появляется жена, переодевшаяся в нарядный красного шелка дэли, подпоясанный зеленым кушаком, и широким жестом приглашает нас войти.

15

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?