Костёр 1988-11, страница 27

Костёр 1988-11, страница 27

ложе меня. Мы часто бывали в гостях у Усковых, поэтому я хорошо знала всю семью.

Ивана Иваныча, отца Марии, помню смутно, потому что мы с ним почти никогда не разговаривали. Прасковья Ивановна — маленькая, худенькая, очень подвижная, ворчливая, но в общем, добрая тетка. Весь дом держался на ней. Очень любила порядок, приучала детей к порядку. Везде у нее было чисто прибрано — ив доме, и во дворе, и в саду. Николай, старший брат Марии, был женат, имел детей. Где они сейчас, остался ли кто — не знаю. Наверно, кто-то есть. Иван — второй брат, был на фронте, а вот вернулся ли он, не знаю. Марфа — невысокого роста, плотная, была замкнутой, малообщительной. А Маша пошла в мать, в Кобли-' ковых. Она запомнилась мне в белом платье с цветочками, ситцевом. Очень подвижная была, общительная, всегда играла с приехавшими детьми. Учила меня читать и вязать платок. А Прасковья Ивановна сердилась: чего учишь? За тобой не успеваю дырки заплетать...

Маша была красивой, лицо ее помню как сейчас. Домик у них был небольшой, но прочный. Был он с резьбой. Мне запомнилось большое круглое зеркало в темной деревянной оправе, наверху был резной козырек. Посередине комнаты стоял длинный стол. Он не накрывался скатертью, был расписан цветами. В углу комнаты стоял большой чугун — в нем всегда был грушевый взвар — компот. Тетка Прасковья пекла очень вкусные пирожки и любила угощать ими гостей. Пироги складывала стопочкой. Когда мы ездили в Рахинку, а дорога шла через Прыщев хутор, обязательно заезжали к Усковым. Прасковья Ивановна сразу же начинала хлопотать по хозяйству, старалась всех вкусно накормить.

Осенью и летом, когда яблоки поспевали, мой отец делал «гарбузницу» — воз для тыкв, и ехал к Усковым за яблоками. Прасковья Ивановна говорила: «Собирайте, собирайте побольше, насушите

на зиму!» Яблоки у них были очень вкусные, крупные.

У сковы уехали в Сталинград неожиданно. Прасковья Ивановна даже племянника, то есть моего отца, не предупредила. Отец хотел перетащить дом на свой хутор, но ему не разрешили. Позже его перевезли на Симиливку, кажется, он и до сих пор сохранился. В этом доме жила семья Гриценко Матрены, она жива, сейчас в Катричеве, у дочери. Отец навещал Усковых в Сталинграде. Однажды приехал и сказал: «Мария без руки осталась».

Помню, что отец рассказывал, будто бы Маша вышла замуж, и тот парень, ее муж, переехал жить к ним. Прасковья Ивановна почему-то невзлюбила его и старалась их развести. Отец просил, чтобы она не вмешивалась и не мешала жить молодым, как им хочется. Когда отец ушел на фронт (он погиб), связь с семьей Усковых прервалась. Сейчас в Катричеве живет мой брат, Алексей Иванович Кобликов, в Волжском — брат Николай, в Волгограде — сестра Татьяна. Маше они доводятся двоюродными племянниками. Они намного моложе Марии, и не могут ее помнить...»

Вот что рассказала нам Мария Федоровна Кобликова. С племянниками Марии мы постараемся встретиться и что-нибудь еще разузнать. С уважением — катричевские следопыты».

В Волгограде мы наконец застали Марию Иосифовну Скворцову, мать Анны Дмитриевны Дуюновой. Застали, можно сказать, чудом, потому что через два дня она снова уезжала в Астрахань. Мария Иосифовна показала нам старые, пожелтевшие фотографии тридцатых годов.

— Вот, смотрите, это моя старшая сестра Шура. Так вот, Мария была очень похожа на нее. Только губы у Маши были полнее — видите, у Шуры они в ниточку, а у Маши более округлые... И волосы попышнее...

— Мария Иосифовна, в Кат

ричеве нам сказали, что, якобы, Мария до войны вышла замуж. Вы ниуего об этом не знаете?

— Знаю. И мужа ее помню, Виктором звали. Только вот фамилию его забыла. Хороший был парень, веселый, работящий, на заводе Ермана работал. Наверно, вы не знаете, у Маши ведь ребенок родился, девочка. А тут и война пришла. Муж Маши на фронт ушел и в первый же год погиб. А дочку свою Маша очень любила. Ей трудно было носить ребенка, с одной-то рукой, так ей кто-то сделал деревянную колясочку, она и возила дочку в ней. Я, помню, спрашивала ее: «Как же ты пеленаешь девочку, одной-то рукой?» А она смеется, ничег,о, мол, справляюсь... Девочка Машина и года не прожила — умерла. От чего — не знаю, знаю только, что болела, болела и умерла. А тут и муж Машин погиб, и все беды на нее сразу свалились. Прасковья уже никудышняя была, еле передвигалась, плохо видела, так что туго Маше приходилось. Подрабатывала, где придется...

— Вы могли бы точно показать место, где стоял их домик?

— Конечно. Только мне уж трудно будет в Бекетовку ехать, по оврагу ходить. Аня с вами поедет, она лучше моего вам все расскажет и покажет...

Утром следующего дня мы отправились в Бекетовку. Знакомый овраг, мы здесь уже были с Иваном Николаевичем. Склоны его буйно заросли чертополохом и крапивой, лопухами и широкими, разлапистыми листьями мать-и-мачехи. На дне оврага бежал мутный, быстрый ручей.

Бывшей Прибарачной улицы уже нет. Неизвестно как сохранились два старых домика, прилепившихся на самом краю оврага, такие ветхие, что казалось — подуй посильней ветер, и снесет эти нелепые сооружения, и настанет конец Прибарачной улице, где когда-то жили люди...

По крутой, извилистой тропинке поднимаемся на противоположный склон оврага, к са

22

Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?