Пионер 1990-08, страница 11




Пионер 1990-08, страница 11

Я тебе скажу, к кому обратиться.

Выходя из комнаты, дядя Боря зацепился за пластмассовый плинтус, и тот с диким треском отвалился от стены.

— Ох, простите, я, кажется, что-то сломал,— сказал дядя Боря, с удивлением глядя на провода, которые прикрывал плинтус.

— Пустяки,— сказал папа.— Он у нас все время отскакивает.— И, приложив плинтус, саданул по нему ногой. Тот с неменьшим треском встал на прежнее место.— Вот и порядок!

Когда мы садились ужинать, дядя Боря сказал:

— Погоди-ка, Аня, у меня тут бутылочка есть. Застойная. Теперь такую днем с огнем не сыщешь.— И он достал из «дипломата» бутылку «Рябины на коньяке».

— Борис Михайлович,— сказал папа,— вы же, кажется, на машине. Вам бы не надо...

— Ничего. Рюмочку можно. За встречу.

— Да я понимаю, что вы с рюмки не опьянеете. Но ведь без прав из-за такой ерунды остаться можно.

— Ну, ну, ну, не преувеличивайте, Александр Николаевич. В конце концов, заплатим штраф.

— В таких случаях, вы же знаете, штраф не берут.

Дядя Боря засмеялся:

— Это, дорогой мой, смотря какой штраф. Три рубля не берут, а вот триста — еще как берут.

— Это не штраф, а взятка,— сказал я.— И если честный милиционер попадется, он у вас все равно права отнимет.

— Не суйся во взрослые разговоры,— сказала мне мама.— Ешь быстрей и иди разбирай свою помойку.

— Пусть, пусть сидит,— сказал дядя Боря.— Большой уже мужик, должен знать, что почем в этой жизни. А жизнь, ребятки, дорожает. Дорожает жизнь.

— Мне кажется, наоборот,— сказал папа.— Жизнь обесценивается.

— Ну, это вы в философском смысле. Но, дорогой мой, из философии каши не сваришь и сапог не сошьешь. Вы мне лучше, Александр Николаевич, скажите, не писали ли вы стихов?

— Как же не писал! Писал. Помню, в пятнадцать лет я даже поэму сочинил. Называлась «Лимонный свет». Потом я сжег ее в печке, полагая, что иду по стопам Гоголя. Помните, тогда ведь печки еще были, а в них так и подмывало что-нибудь сжечь. Теперь писателям туго: совсем негде спалить даже маленькую бумажку. Поэтому приходится все тащить в издательства. А почему вы вдруг об этом спросили? Уж не заведуете ли вы издательским кооперативом?

— Нет, нет, у нас другой профиль. Дело у нас деликатное, но нужное. Нужное дело. Сейчас ведь народ к чему потянулся? К истокам, к истокам потянулся, к культуре. В том числе и к культуре на кладбищах. Верно, Семенова?

— Конечно, Боречка, конечно,— сказала мама, подкладывая дяде Боре салат.

— То-то и оно. Раньше ведь как: зарыл покойника, сунул в землю трубу водопроводную со звездой из жести — и вся любовь к усопшему. Теперь нет. Теперь все хотят камешек. А то и памятник с ангелочками да херувимчиками. Да чтоб непременно буковки золотые — на веки вечные.

— А-а, так у вас похоронное бюро,— сказал папа.— Вы, стало быть, гробовщик?

— Ничего подобного. Мы занимаемся только камнями: ну, плитка там, столбик, крестик. Крму что по душе. И по карману.

— Замечательно. Только непонятно, чем бы, скажем, я мог бы быть полезен. Вам ведь каменотесы нужны, грузчики.

Дядя Боря выпил рюмку и, захрустев маринованным огурцом, назидательно сказал:

— Нам, дорогой мой, никто не нужен. Думаю, легче занять кафедру в университете, чем устроиться к нам грузчиком. Что же касается вас... Видите ли, клиенту теперь камня с именем и с датой мало. Ему надпись подавай трогательную, желательно в стихах.

— Понял, понял, вам нужен сочинитель эпитафий. «Зачем душистыми цветами земля могилы убрала? Не ощутима мертвецами их освежающая мгла».

— Вот, вот, вот,— закивал головой дядя Боря,— Только это вы что-то старинное прочли. А надо бы посовременнее. Между нами говоря, я сам тут сочинять пробовал. Но туго, туго идет. Не мой профиль. Одну, правда, написал, и вроде неплохо. Да я вам сейчас прочту.— Дядя Боря полез в карман и, достав бумажку, продекламировал:

Безвременно прервал ты свой полет Над миром нашим суетным и спешным, Как в небе пораженный самолет... И вот охвачен мраком ты теперь

кромешным.

— А? Ну как?

— Гениально,— сказал папа.

— Я понимаю, вы иронизируете,— сказал дядя Боря.— Конечно, не шедевр.

— Почему же?— сказал папа.— Как раз шедевр.

— Ну, не будем, не будем. И все-таки, согласитесь, звучит вполне современно: полет — самолет. Чувствуется пульс времени.

— Скорее, напульсник,— сказал папа.

— Я не знаю, Саша, что такое напульсник,—-сказала мама.— Но работа, мне кажется, очень интересная. Творческая. Я бы, не задумываясь, пошла.

— Погоди, Аня,— сказал дядя Боря,— расширим дело и тебе место найдем.

— Плакальщицей, например,— сказал папа.

— А что это такое?— спросил я.

— А это оплакивание покойников за умеренную плату.

— Лучше оплакивать чужих покойников, чем свою жизнь,— сказала мама.

— Ну, ну, ребятки, перестаньте,— сказал дядя Боря.— Что за настроение? Жизнь прекрасна и удивительна. Надо только рассуждать поменьше. И побольше делать.

Когда дядя Боря ушел, папа налил себе рюмку, выпил и сказал:

— Вот и хорошо. Теперь, Семенова, у тебя не будет проблем с моими похоронами. Как это там: «...охвачен мраком ты теперь кромешным».

— Надо в течение недели позвонить Борису и дать ответ,— сказала мама и, поджав губы, пошла на кухню мыть посуду.

— Не боимся буржуазного звона и ответим на вызов Керзона,— сказал папа и вылил остатки наливки в фужер.

— Пап, да не пей ты эту дрянь застойную,— сказал я.— Пойдем лучше споем что-нибудь.

— Да, да, надо спеть. Знаешь такую песню: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...»

9



Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?