Костёр 1990-08, страница 26




Костёр 1990-08, страница 26

ки. Странно, но не помогала даже натянутая на эти форточки марля. Впрочем, что удивляться: толстые серые валики, в которые, смешиваясь с пылью, собирался пух, катались-прыгали по ступенькам даже на верхних этажах и с радостью врывались в прихожую, как только распахивалась чья-либо дверь. Этот пух не боялся ни щетки, ни веника, с притворной пугливостью шарахался от них, кидаясь врассыпную, чтоб тут же возвратиться назад, как только веник или тряпка отползут немного в сторону.

А зимой, «а зимой наш тополь обледенелыми пальцами-ветками стучит в окна, словно просит: пустите погреться в ваше типло. Бабушка Тоня не спит, у нее безсоница. И когда тополь стучит, то ей все время кажется, что ее брат Миша вернулся с Великой Отечественной войны и просит пустить». (Из сочинения ученицы пятого «Б» класса Самсоновой Надежды).

Тогда, три года назад, Виолетта Максимовна, доставая из пачки Надино сочинение, похвалила ее за «умение увязать картину природы с человеческими чувствами». «Но,— сказала она,— тебя единственно подводит грамотность». Когда же Надя это «тИпло» принесла домой и, взбодренная «умением увязать», как бы между прочим похвасталась соседу по квартире Федору Ивановичу, тот вздохнул и посмотрел на нее с сожалением:

— Что-то я не пойму, почему это человек должен возвращаться домой не через дверь, а через окно на пятом этаже? Ты же пишешь в самом начале: «Мы живем на пятом этаже»... Это раз. Потом, какой-то жути ты здесь напустила с этими обледенелыми ветками-пальцами: мало того, что придуманный брат Миша завис где-то между небом и землей, так он еще, как в фильме ужасов, пугает бедную старушку какими-то полузагробными, потусторонними звуками... И вот здесь у тебя — о войне. Это уж, ты прости, так — для значительности сунула. Мол, «вернулся с войны» это солидно и серьезно. А почему нельзя написать, что человек вернулся из другого города, или пришел мириться после ссоры, или просто из больницы, к примеру, после аппендицита! Эх, Надя, и это сочинение о любимом дереве! Не обижайся, но, по-моему, такое написать мог только

человек, всю жизнь обитавший в пустыне и видевший дерево только на картинке... А еще обидней от того, что такое дерево у тебя есть, хотя, может быть, оно не твое любимое, а мое? Помнишь — пуговичное?

Когда Надя ходила в детский сад, она постоянно теряла пуговицы от куртки. И вот, гуляя с Федором Ивановичем на Поклонной горе, они придумали сказку про пуговичное дерево. Про то, как на этом дереве выросли пуговицы всех времен и народов. Сорвав такую пуговицу с дерева, можно было при желании очутиться в том времени, которому эта пуговица принадлежала... Но пуговица принадлежала не только времени, но и своему владельцу. Эти неизвестные владельцы, все время попадавшие во всевозможные истории, откуда Надя и Федор Иванович их неизменно вызволяли, носили кафтаны и фраки, рединготы и

сюртуки... Носили плащи всевозможных фасонов. Панталоны, набитые ватой до такой степени, что английский парламент хватался за голову и срочно расширял сиденья... Чего только они не носили! И это было их дело: появляться в общественном месте в тунике или же накинуть для приличия тогу. «Владыки мира — народ, одетый в тоги...» — цитировал Вергилия Федор Иванович. Было их дело — жариться в ватных панталонах или затягивать себя в корсеты. Все они давно исчезли, и теперь нигде их больше нет и никогда не будет! Но странно, когда Федор Иванович и раньше о них говорил, и когда теперь рассказывает, в его словах не чувствуется прошедшего времени! Как будто он этих людей и сейчас хорошо знает и сам только вчера им шил! Как будто он не школьный учитель истории, а вечноживущий портной и его можно отозвать в любой век, в любое государство. А уж он, не сомневайтесь, с тонким знанием дела исполнит заказ в наилучшем виде!

Когда Надя училась классе в шестом, а Федор Иванович в школе уже не преподавал, он ей сказал однажды: «Человек/ Надя, волен выбирать себе историческое время и роль. Любое время несет в себе сжатую память обо всех эпохах. Есть люди: одни — как бы отставшие от своего дня, другие наоборот — как бы забежавшие вперед, они в окружении современников как-то всегда немножко неуместны, всегда неудобны: или тянут назад, или рвутся, очертя голову, в неизвестность, как будто ясно видят то, чего другие увидеть не в состоянии. Но вообще почти каждый немножко император и немножко купец, священник и флибустьер... От этого люди подчас так трагически противоречивы. Но — остановись, выбери и увидишь, что получится. Сочти себя рабовладельцем, и у тебя появятся рабы! Конечно, совсем не прожить свое время человек не в состоянии, оно все равно его проткнет своей очевидностью. Да это и хорошо — ощущать в себе протяженность веков: лучше, острее понимаешь то, что вокруг. Главное, как ты этим пониманием распорядишься, что из него вырастишь!..»

От раннего детства сохранилась вишневая матерчатая папка с пятном от нечаянно упавшего на нее пирожного «корзиночка». В этой папке лежали вырезанные из картона фигурки с полным приданым всех этих камзолов, туник и фраков, раскрашенных карандашами и красками. Чаще всего Надя с Федором Ивановичем вырезали и раскрашивали их вечерами, когда Надина мама уходила на дежурство в больницу. Сначала в ход пошли только краски, карандаши и бумага, а потом и кусочки бархата, тафты, парчи — их от своей знакомой, работавшей в театральной мастерской, приносила Нина, жена Федора Ивановича. Из этих кусочков материи делались аппликации. Они смастерили даже невероятно сложный женский костюм середины восемнадцатого века — «панье с локтями».

Так и остался от давних занятий в памяти запах медовых красок, карандашей и камфорного масла, идущего от утепленного компрессом уха.

20



Обсуждение
Понравилось?
Войдите чтобы оставить комментарий
Понравилось?