Костёр 1990-12, страница 29![]() — Я — твой оруженосец, хотя перестал быть твоим рабом,— объявил как-то раз Эска.— Я буду тебе служить, и ты будешь кормить меня. А иногда я буду охотиться, чтобы заработать сестерций-другой. Приближалась весна, и постепенно нога поправлялась. И в один прекрасный день дом Кезона ожил: хозяева вернулись. Как-то Марк спустился в нижнюю часть сада и свистнул, вызывая Коттию, как бывало раньше. Ветер словно вдул Коттию, и она появилась из-за раскачивающейся изгороди. — Я услышала твой свист, вот и пришла. — Да ты совсем взрослая. — Да? — как-то неопределенно отозвалась Коттия. Потом, помолчав, спросила с тревогой: — А где Волчок? — Подлизывается к Сасстикке, чтобы получить кость. — Значит, с ним все было в порядке, когда ты вернулся? — Он был очень худ. После твоего отъезда он не желал ни от кого брать пищу. Они уселись на плащ Марка, расстеленный на мокрой мраморной скамье, Коттия спросила: — Нашел ты орла? — Нашел,— Марк повернул к ней голову. Они посидели еще немного, изредка перебрасываясь словами, но по большей части молча; иногда они быстро, с улыбкой, переглядывались, но тут же отводили глаза. Они вдруг стали стесняться друг друга. — Марк, что же ты теперь будешь делать? Ты уедешь в свой Рим и заберешь Волчка и Эску? — Еще не знаю, Коттия. — Возьми меня с собой,— вырвалось у нее. Она чуть не плакала. — Даже в Рим? — Марк не забыл ее прежней ненависти ко всему римскому. Коттия вскочила на ноги, Марк тоже встал. — Да! — выпалила она.— Куда угодно, только с тобой. — Марк! Где ты? — послышался взволнованный голос Эски. — Я тут! Иду! — крикнул в ответ Марк и схватил Коттию за руку.— Пока идем со мной. — Только сейчас пришло! — Эска протянул Марку тонкий запечатанный свиток папируса. Марк взял папирус и удивленно поднял брови при виде знака Шестого легиона на печати. Коттия, Эска и Волчок тем временем здоровались друг с другом каждый на свои лад. Взламывая печать, Марк случайно поднял взгляд и увидел приближавшегося дядю Аквилу. — Открыто проявлять любопытство — одна из привилегий старости... Марк раскатал шуршащий лист папируса. «Центуриону Марку Флавию Аквиле от Клавдия Иеро-нимиана, легата Шестого Победоносного, привет!» — начиналось письмо. Марк пробежал глазами убористые строки до конца. Потом принялся читать его вторично, пересказывая главное вслух: — Легат изложил дело в сенате, и сенат Щ0 вынес решение, какого мы и ожидали. Но легат пишет еще: «... в знак признания заслуг перед государством, неявность коих не делает их менее значительными...» — Эска, отныне ты — римский гражданин. Означало это многое, а главное — права и обязанности. Это могло означать также, что его ухо как бы переставало считаться обрезанным, и уже не имело значения то, что он был прежде рабом. — Легат пишет, что за те же услуги,— продолжал Марк,— мне дают пособие выслужившего срок центуриона, командира когорты.— Помолчав, он принялся читать все подряд, слово за словом:— «По установленному обычаю, землю жалуют в Британии, поскольку здесь проходила твоя последняя военная служба. Но мой добрый знакомый, один из сенаторов, написал мне, что, если ты пожелаешь, нетрудно будет поменять здешний надел на землю в Этрурии, откуда, если не ошибаюсь, ты родом». Марк перестал читать, рука с письмом медленно опустилась. Он может уехать домой... И вдруг он понял, почему дядя Аквила поселился в этой стране, когда кончился срок его службы. До конца жизни Марк будет помнить родные холмы, порой воспоминания будут мучить его. Но теперь его дом тут, в Британии. Понимание этого пришло к нему как-то исподволь и показалось уже знакомым, и он удивился, как не осознал этого раньше. — Я не вернусь в Этрурию,— сказал он.— Я возьму землю здесь, в Британии. Он бросил взгляд на Коттию. — Все-таки мы не едем в Рим! Но ты ведь сказала: «Куда угодно», правда, Коттия, любимая? Он протянул ей руку. Она вопросительно заглянула ему в лицо, потом улыбнулась, одной рукой собрала вместе края плаща, как будто собралась в путь прямо сейчас, куда угодно, и вложила другую руку в его протянутую. — Ну вот, теперь мне, видно, достанется улаживать все с Кезоном.— заметил дядя Аквила.— О боги! Ведал ли я, какой мирной жизнью жил, пока не появился ты! ...Где-то хлопнула дверь, и на галерее послышались шаги Эски. который звонко и весело насвистывал мелодию: Когда я встал под знамя орла /Не вчера ль я под знамя встал?), Я девушку из Клузия т/ «/ J У порога поцеловал. И Марку вдруг пришло в голову, что рабы никогда не насвистывают. Они поют, если им хочется или если это помогает работе, но свист — это что-\о другое, насвистывают только свободные люди. Дядя Аквила, чинивший сломанное перо, поднял голову. — Да. кстати, у меня есть для тебя новость, и небезынтересная, если ты ее еще не слыхал: Иску думнониев взялись отстраивать заново. Перевела Н. РАХМАНОВА /
|